Императорский Воспитательный дом – экскурсии в Москве

был не бунтом, а бытовой тканью. Здесь, среди призраков знаменитых Хитровских ночлежек, о которых писал Гиляровский, мы говорили о главном парадоксе: обсценная лексика веками служила одновременно и табу, и цементом для закрытых сообществ. В этих переулках брань была кодом, понятным своим, -будь то грузчики, работники рынка или воры. Она маркировала границы района и социального круга, будучи не столько выражением злости, сколько доказательством принадлежности. Спускаясь к Солянке, мы обсуждали, как мат пережил советскую эпоху. Из подполья коммунальных кухонь и тюремных камер он громко ворвался в перестроечную публичную сферу, став оружием протеста и «свободы слова» в устах одних и признаком дурного тона для других. Русская классическая литература - от Пушкина до Ерофеева- вела с этой лексикой сложный диалог, то осторожно имитируя её фонетику, то вводя её прямо в текст как взрывчатую субстанцию, призванную разрушить ханжеские условности. Сегодня мат, во многом утратил былую тайную силу и шоковый эффект, девальвировался от частого употребления. Однако его глубинная связь с концепциями судьбы, предела, крайней степени оценки никуда не исчезла. Он по-прежнему- лингвистическая «красная кнопка», последний аргумент в отчаянии или безмерной радости, сохраняющий в своей структуре память о древних мифах и многовековом социальном расслоении….